::И ВСТАЛ МОШЕ В ВОРОТАХ СТАНА, И КРИКНУЛ: "КТО ЗА БОГА - КО МНЕ!":: (Тора, Шмот 32:26)
::Всякий, кто ревнует Закон и состоит в Завете, да идет вслед за мной":: (Первая книга Маккавеев, 2:27)

Софья Рон"Пережить фараона"

  • Сообщить о ошибке
1-02-2010, 22:20 Разместил: jude Просмотров: 2 305
alt
1995г.
 
Было уже за полночь, но Яаков никак не мог уснуть. Дождь барабанил по крыше каравана и становилось жутко от одной только мысли о том, что завтра в пять утра снова нужно выходить на работу. Вылезать прямо из спального мешка в кромешную тьму, и так изо дня в день... Когда-то, в Иерусалиме, он принимал по утрам душ, потом отправлялся в синагогу, а когда возвращался, мама разогревала завтрак. И он никогда не вставал раньше шести. Но это была та, прежняя жизнь. С тех пор прошло пять лет. А казалось - вечность.
Кухонька в их квартире в Кирьят-Моше, маленькая, но такая уютная - сверкающие белизной шкафчики, накрытый ажурной скатертью стол... Мама была образцовой хозяйкой. Он знал, что Мария никогда так не сможет, к тому же, им наверняка пришлось бы жить в караване, потому что на поселениях строить уже не разрешали, а Мария поставила условие: только за зеленой чертой, и он согласился. А теперь он и на самом деле жил в караване, но Марии с ним не было, и он не знал, сможет ли еще когда-нибудь увидеть ее.
Яаков повернулся к стене. Может быть, ему все же удастся поспать хотя бы несколько часов, и завтра он встанет на работу не таким разбитым. На соседнем матраце с неисправимым оптимизмом хабадника похрапывал Менаше. Менаше относился к жизни с завидной легкостью, хотя попал сюда одним из первых, и Яаков не мог понять, как ухитряется прокормить пятерых детей его жена, уволенная из школы учительница. Жену Менаше Яаков видел несколько раз, когда она приезжала на свидания. Высокая женщина в аккуратно уложенном парике и опрятном, но сильно поношенном темно-синем платье. Видно было, что она старается быть красивой - для мужа, хотя бы на эти несколько часов, и действительно, он смотрел на нее с восхищением, как будто не замечал ни мешков под глазами, ни огрубевшей кожи рук. Менаше рассказывал, что она подрабатывает уборкой в богатых домах Рехавии. Дети, сбившись в кучу, опасливо поглядывали по сторонам. Девочки в длинных платьях с чужого плеча, мальчики с пейсами и огромными испуганными глазами, они напоминали еврейских детей из канувших в прошлое местечек Украины или Галиции. Как будто не было ни Тель-Авива, ни Хайфы, ни Бейт-Эля, ни Шило... Как будто не было еврейского государства.
Послышалось хлюпанье сапог по грязи, и вскоре Яаков различил два удалявшихся голоса. Охранники. К ним в караван охрана обычно не заглядывала. Здесь, у религиозных, всегда тихо - не пьют, не режутся в карты, и можно не опасаться, что кто-нибудь попытается прикончить соседа, чтобы разжиться очередной дозой героина.
Среди охранников, надо сказать, попадались совсем неплохие ребята. К примеру, Йоси из Димоны. В Нецарим его направила биржа труда - подыскали ему работу недалеко от дома. Йоси появлялся у них в караване чуть не каждый день то под тем, то под другим предлогом. Над ним еще всегда подсмеивались, потому что его звали так же, как и Президента. Впрочем, именем сходство и ограничивалось. Йоси, круглолицый и черноволосый, ничем не напоминал бессменного Главу Правительства, чьи портреты украшали теперь каждую комнату, каждый магазин, каждую автобусную остановку. Даже сейчас, в полной темноте, Яаков явственно видел перед собой узкое бледное лицо, тонкие сжатые губы, бесцветные глаза за стеклами очков.
Все понимали, почему Йоси так часто наведывается к ним в караван. Из-за старика Эзры. За что арестовали Эзру, никто толком не знал, тем более, что Эзра почти не говорил на иврите. Когда-то, в Ираке, он был в подполье, его схватили и приговорили к смертной казни, но родные подкупили кого-то из высокопоставленных чиновников, и Эзре удалось бежать. Теперь он был уверен, что снова находится в иракской тюрьме, говорил в основном по-арабски, а когда переходил на иврит, рассказывал, как его пытали в Ираке и, приподняв полу халата, демонстрировал оставшиеся с тех времен белые шрамы на ноге. Эзра панически боялся допросов, но его оставили в покое, никуда не вызывали, и целые дни он просиживал в углу на своем матраце, опустив голову, и что-то невнятно бормотал. Когда приносили обед, он приподнимался с места, обводил соседей отсутствующим взглядом, и тут же снова усаживался в углу и принимался копаться ложкой в тарелке с пересохшим рисом. Рисом их кормили два раза в день - на обед и на ужин, с той разницей, что на обед давали еще половинку помидора и рис был окрашен красноватой жидкостью, а на ужин помидора не полагалось и жидкость была желтая. По всей вероятности, красная жидкость должна была означать кетчуп, а желтая - горчицу, но на вкус они практически не отличались. Зато в шабат на вечернюю трапезу приносили водянистый суп, в тарелке с рисом попадались кусочки жесткого, но все-таки настоящего куриного мяса, а утром подавали отвар из слегка подгнивших овощей, в котором плавали кости от вчерашней курицы - намек на чолнт. По-видимому, повар сохранил приверженность традиционной еврейской кухне.
Когда в караване появлялся Йоси, лицо Эзры светлело и взгляд становился осмысленным. Йоси подсаживался к старику на матрац и начинал с ним о чем-то увлеченно беседовать. Как-то раз он принес завернутый в газету сверток - это оказалась кастрюля с супом и аппетитными круглыми котлетами. Кубе. Традиционное кушанье иракских евреев. Родители Йоси тоже были из Ирака.
-Ты делаешь большую мицву, - сказал ему как-то Яаков.
-Брось, мне это ничего не стоит, - отмахнулся Йоси. И добавил со смущенной улыбкой:
-Эзра напоминает мне моего дедушку. Он умер несколько лет назад.
Мария, конечно, сказала бы, что Йоси не должен был соглашаться работать охранником. Она вообще не признавала компромиссов с совестью.
- Но ведь у него маленькие дети, кто-то должен их кормить.
- Все равно, нельзя содержать семью за счет чужого несчастья.
- Но если бы Йоси отказался, прислали бы другого, и этот другой мог бы оказаться равнодушным или даже жестоким, разве это было бы лучше.
- Все равно, ты не прав. Во-первых, у каждого человека есть свобода выбора, есть личная ответственность. Йоси отвечает сам за себя, а не за того, кто мог бы оказаться на его месте. А во-вторых, если бы все порядочные люди отказывались сотрудничать с режимом, режим не мог бы существовать.
- Ну, это уже демагогия.
- А по-моему, демагогия - это как раз попытка оправдать компромисс.
Яаков поймал себя на том, что снова ведет воображаемый спор с Марией, как будто они расстались только вчера, нет, как будто она сидит сейчас напротив него. Вот она, на матраце, в своей любимой позе - сидит, скрестив ноги под юбкой и отцепляет от одной из серег зацепившийся за нее завиток волос. Мария любила длинные серьги.
Первое время он надеялся увидеть ее во сне. Но здесь, в Нецарим-2, он почти не видел снов. За все эти годы Яаков так и не привык к работе, тяжелой, изнуряющей и бессмысленной. Вечером он возвращался в караван совершенно без сил. Болели ноги, нестерпимо ломило поясницу, от песка и пыли слезились глаза. Яаков в изнеможении валился на матрац и едва успевал забыться сном, как зыбкую тишину разрывал пронзительный вой сирены.
Так их будили каждый день, но всякий раз этот вой проникал прямо в мозг. Пять часов. Пора вставать на работу.
Изредка ему снились бесконечные пески, кое-где поросшие высохшим кустарником, или зимние вечера, когда они сидели, забившись в спальные мешки, с жестяных стен каравана капала вода, а из бесчисленных щелей дул пронизывающий ветер. Но прежняя жизнь ему не снилась никогда, как будто невидимая рука стерла ее последние следы не только из книг и из газет, но даже из сознания граждан Израильско-Палестинской Конфедерации. Так называлось теперь государство.
Все это началось шесть лет назад, в апреле 1996 года. Ури говорил, что все началось гораздо раньше, еще до прихода к власти Аводы, но Ури был историк и всегда искал истоки. А Яакову, как и большинству израильтян, запомнился именно этот день. Обычно он помнил только еврейские даты, но эту запомнил с точностью. 17 апреля.
Им тогда казалось, что все улеглось. Жуткая истерическая кампания, которую развернула пресса после убийства Рабина, сошла на нет. Продолжалась она больше двух месяцев. Огульные обвинения в адрес религиозных, яростные призывы громить поселенцев, откровенные угрозы со стороны министров и левых членов Кнессета, паника в национальном лагере, публичное покаяние непонятно в чем, признание воображаемой вины... -Эй, дос, где твой нож, - крикнули как-то Яакову на одной из улиц Тель-Авива. Он, вообще-то, в Тель-Авиве бывал редко, но в тот раз нужно было поехать по какому-то делу. -Напрасно ты ему не ответил, - упрекала его потом Мария, - я бы обязательно сказала: -Пойди, проверься на СПИД. Но постепенно все успокоилось. Аресты вроде бы закончились, паломничество к могиле гениального стратега, создателя государства и всеобщего отца прекратилось само собой, оппозиция высвободила голову из песка и снова начала, - правда, осторожно, - выступать против правительства и даже устраивать демонстрации. Пелер, как в свое время Рабин, все эти выступления и демонстрации попросту игнорировал, палестинские полицейские - так они по-прежнему назывались - потихоньку занимали один город за другим, но на это уже мало кто обращал внимание. В стране шла предвыборная кампания.
В тот день, 17 апреля, они с Марией поехали в Хеврон, посетить Маарат ХаМахпелу. Когда-то дорога в Хеврон занимала не больше часа, но теперь автобус тащился два с половиной часа. Джип спереди, джип сзади, бронированные окна, решетка на лобовом стекле. Чуть ли не каждые десять минут автобус останавливался. Проверка документов. Во время очередной проверки полицейский, заметив иерусалимский адрес в теудат-зеут Яакова, укоризненно покачал головой. -И что тебе понадобилось в Кирьят-Арба. Я понимаю, эти, - он махнул рукой в сторону остальных пассажиров, - у них нет выхода. А ты зачем сюда едешь, да еще с девушкой? Яаков не ответил. Мария, сидевшая у окна, собралась было что-то сказать, но ее остановила одна из женщин: -Не мешай ему, иначе неизвестно, когда мы доберемся домой. Полицейский вернул Яакову теудат-зеут и начал протискиваться вглубь автобуса. На машинах уже почти никто не ездил, и автобусы были переполнены.
В Халхуле они простояли сорок минут, дожидаясь, пока приедут саперы. На шоссе обнаружили какое-то подозрительное устройство, напоминавшее мину. Англичане в таких случаях не церемонились, - заметил кто-то из пассажиров. - Они пускали арабскую машину первой. Другого языка здесь не понимают. Яаков выглянул в окно. Арабских машин на шоссе почти не было, они сворачивали и ехали в объезд. Водитель автобуса в арабскую деревню заезжать не решался, даже в сопровождении двух джипов. К тому же, по соглашению с Арафатом, автобусы Эгеда имели право ездить исключительно по центральному шоссе.
Не успели они тронуться с места, как в автобус ворвались трое арабов в полицейской форме. Угрожающе размахивая пистолетами, они потребовали на ломаном иврите сдать оружие. Подъехали еще несколько джипов. Один из офицеров долго и терпеливо объяснялся с арабами, в конце концов они все-таки вышли из автобуса.
В Хевроне все было по-старому. Все так же играли дети во дворе Бейт-Хадассы и матери наблюдали за ними, обмениваясь замечаниями. Но, как теперь казалось Яакову, уже тогда на их лицах проступала знакомая печать обреченности. И года не пройдет, как их погрузят в старые армейские тендеры и высадят здесь, в 30-ти километрах от Димоны, строить новую жизнь под палящим солнцем Негева. Мария в Бейт-Хадассе знала почти всех, она делала в Хевроне Шерут Леуми и ее тут прекрасно помнили. Подхватив на руки двухлетнего малыша, она оживленно болтала с его матерью о каких-то общих знакомых. Рядом со светлыми локонами мальчика каштановые кудри Марии, перехваченные голубой бархатной ленточкой, казались темными, почти черными. Яаков подумал, что, если все будет хорошо, с Б-жьей помощью они поженятся после осенних праздников и, может быть, через несколько лет у них будет такой же мальчуган, с золотистыми волосами до плеч и карими, как у Марии, глазами. Впрочем, до этого еще далеко, а пока им придется жить в осаде, и кто знает, может случиться, что, когда потребуется везти Марию в больницу, машину остановят, как сегодня, арабские полицейские, а солдат поблизости не окажется...
Когда они возвращались в Иерусалим, уже стемнело. Народу в автобусе было мало. Трое солдат, поставив сумки в проходе, дремали на заднем сидении. Видимо, ехали домой в отпуск. Несколько учеников ешивы с жаром обсуждали какое-то событие. Несколько раз в разговоре повторялось слово Кнессет. -Ну, это уже слишком, - сказал один из мальчиков, - они перешли всякие границы. Теперь наверняка правительство падет. -Что случилось,- поинтересовался Яаков.
Водитель включил радио. Тогда еще передавали новости каждый час. Заиграла музыка, потом уверенный голос объявил: -Вы слушаете Коль Исраэль. В голосе диктора слышалось легкое волнение. Чувствовалось, что сейчас он сообщит новость, которая уже всем известна, но все еще остается сенсацией. Избирательная комиссия Кнессета приняла решение отстранить от выборов все партии, которые не поддерживают мирный процесс. Народ хочет мира, - так прокомментировал это решение министр по вопросам охраны окружающей среды Йоси Харид и добавил, - у лидеров этих партий руки в крови. Ликуд, Моледет, Цомет и МАФДАЛ выдвинули вотум недоверия правительству. Это беспрецедентное нарушение демократических норм, - заявил лидер оппозиции Биньямин Нетанияџу. - Но мы против насилия. Мы будем защищать свои права исключительно способами, принятыми в демократическом обществе.
Ликуд, разумеется, ничего добиться не смог. Шестисоттысячная демонстрация возле здания Кнессета, где сотрясали воздух пламенными речами оказавшиеся вне закона депутаты Кнессета, апелляции в БАГАЦ, - все было бесполезно. Между тем, приближались выборы главы правительства - в первый раз за всю историю страны. Лидеры “милитаристских партий”, само собой, от выборов были отстранены. За власть состязались четверо - отчаянно цеплявшийся за свой пост Шимон Пелер, расколовший Аводу надвое Хаим Армон, лидер блока МЕРЕЦ Йоси Харид и Давид Леви, который непостижимым образом сумел-таки доказать свою верность мирному процессу.
Пелер демонстрировал полную уверенность в предстоящей победе и много говорил о грядущем экономическом процветании и грандиозных возможностях, которые после его избрания откроются на новом Ближнем Востоке. От Армона он пренебрежительно отмахивался, когда при нем упоминали Йоси Харида, пожимал плечами, а Давид Леви, по его мнению, вообще не стоил внимания. Армон выступал против коррупции. Давид Леви, само собой, обещал покончить с этнической дискриминацией. Истинная демократия, говорил он, это власть большинства, а большинство населения Израиля составляют выходцы из стран Азии и Северной Африки. Йоси Харид поговаривал о мире и палестинском государстве, но особой активности не проявлял. Все понимали, что шансов у него нет, и что он выдвинул свою кандидатуру только для того, чтобы обеспечить себе впоследствии пост министра иностранных дел.
Шла острая борьба за арабские голоса. Из-за нового закона приверженцы национального лагеря оказались вне игры, и удельный вес арабских голосов необычайно возрос. Пелер рассчитывал на поддержку Арафата. Армон обещал арабам автономию в Галилее. Давид Леви не сомневался, что ему, выходцу из Марокко, не составит затруднений найти с арабами общий язык.
После первого тура претендентов осталось двое. Харид получил не то шесть, не то восемь процентов голосов, и примерно столько же получил Пелер. Арабы не оправдали его ожиданий. Неизвестно, какими соображениями руководствовался Арафат, возможно, он просто не симпатизировал этому хитрому польскому еврею, так или иначе, израильские арабы получили распоряжение голосовать за Армона.
Арабские голоса обеспечили Армону перевес и во втором, решающем туре, и вскоре новый премьер-министр уже победоносно улыбался с телеэкрана. Харид, как и предполагалось, потребовал портфель министра иностранных дел. В противном случае, угрожал он, получивший 30 мандатов блок МЕРЕЦ не поддержит новое правительство.
Теперь, когда Ликуд оказался вне закона, Армон не особенно боялся оппозиции. В Кнессете у него было твердое большинство, и внешнеполитическую линию он собирался определять сам. С другой стороны, не стоило ссориться с таким прожженным политиканом, как Харид. И Армон сделал неожиданный и вместе с тем тонко рассчитанный ход - предложил Хариду пост президента страны. Представительная, почетная и вместе с тем безвредная должность. Харид согласился. В газетах писали, что он уже стар, что у него не осталось прежнего упорства и энергии, раз он готов удовлетвориться регалиями вместо реальной власти. Давид Леви обиделся в очередной раз: он считал, что Армон должен был предложить стать президентом ему, а не Хариду, потому что он набрал на выборах 35 процентов голосов, а Харид всего восемь. -Это пощечина всем выходцам из восточных общин, - заявил Давид Леви и вскоре исчез со сцены. В прессе промелькнуло сообщение, что оскорбленный лидер сефардов принял предложение короля Марокко стать одним из его советников - и очень умно сделал, как выяснилось впоследствии.
Хаим Армон на первой же пресс-конференции клятвенно подтвердил свою верность мирному процессу и пообещал, что палестинское государство будет создано в течение года. -Как только будет достигнут мир, - добавил он, - мы займемся государственными и общественными структурами. В Израиле многое нужно изменить. Но прежде всего необходимо было возобновить прерванные в связи с избирательной кампанией переговоры, и Армон пригласил Арафата в Иерусалим. Арафат поздравил нового главу правительства с победой на выборах, но сказал, что в Иерусалим не поедет, потому что это ниже его достоинства - ступать по оккупированной сионистами палестинской земле. Встреча была назначена в Газе.
Для Армона, полного радужных надежд, это была первая после вступления в должность поездка за границу, но она оказалась последней. Молодой премьер-министр не успел насладиться даже церемонией торжественных проводов в аэропорту. Всего в нескольких километрах от Иерусалима грузовик, груженный бетоном, неожиданно выехал из-за поворота на встречную полосу и перегородил дорогу правительственной процессии. Первая машина, в которой сидел новый министр иностранных дел Авром Берг, на полной скорости врезалась в грузовик. Все пассажиры были убиты на месте. Водитель Армона резко затормозил, потерял управление, и новенькая вольво перевернулась и рухнула в пропасть. Премьер-министр был доставлен в безнадежном состоянии в больницу Хадасса Эйн Карем. Он умер, не приходя в сознание, через несколько часов.
Оптимисты из национального лагеря начали было надеяться на возврат к временам всеобщего избирательного права, но, как всегда, оказалось, что оснований рассчитывать на перемены нет и не будет. О новых выборах никто даже не заикнулся. В прессе гадали, кому поручит президент формирование правительства. Называли разные имена, выдвигали самые смелые предположения. Президент хранил молчание и загадочно улыбался. Кого прочили в премьер-министры, Яаков теперь уже не помнил.
Кончилось все как-то очень внезапно. Летним иерусалимским утром, когда в доме еще приятная прохлада и даже хочется погреться в лучах мягкого солнца, Яаков поднял трис - и замер у окна. Было уже около семи, но улицы Кирьят Моше как будто вымерли. Несколько джипов медленно двигались по направлению к гостинице Сонеста. А возле дома, на скамейках в скверике, расположился армейский патруль.
Первая мысль Яакова был: война. Этого следовало ожидать. Слишком долго демонстрировали нерешительность и страх, слишком долго играли в опасные игры с Сирией.
Но какое-то другое, странное ощущение было разлито в воздухе. Слишком тихо было вокруг, и мальчики в военной форме слишком спокойно и как-то расслабленно устроились на скамейке, они ничуть не напоминали солдат, которым не сегодня-завтра отправляться на фронт. У Яакова мелькнула надежда, отчаянная и нелепая: может быть, переворот. Может быть, в генеральном штабе кто-то понял, что, если сегодня же не положить конец безраздель-ной власти левых, террористические организации растащат страну по кусочкам, как стервятники, накинувшиеся на свежий труп. Может, это только казалось, что все опустили руки и смирились с диктатурой давно утратившего популярность правительства, а на самом деле всю страну охватила подпольная сеть, оппозиция ждала только подходящего момента, и теперь государство возглавит Рафуль или Шарон.
Это и на самом деле был переворот, но совсем не такой, о каком размечтался было Яаков, разглядывая из окна притихшие иерусалимские улицы. Ночью президент специальным указом распустил Кнессет и объявил в стране чрезвычайное положение. Армия патрулировала города. Газеты не продавались - весь утренний тираж был конфискован, а по радио каждые 15 минут передавали правительственное сообщение: -Чтобы избавить страну от угрозы анархии и обеспечить продолжение мирного процесса, президент государства Йоси Харид взял на себя функции премьер-министра и лично приступил к формированию правительства. Чтобы пресечь выступления антидемократических группировок, в стране вводится чрезвычайное положение. Вводится чрезвычайное положение. Вводится чрезвычайное положение. Комментариев не было. А теперь музыка. И так до следующего раза.
Яаков впервые пожалел, что у них дома нет телевизора - наверняка СТТ сейчас показывает Израиль.
Это случилось в пятницу утром, но шабат есть шабат, и вечером, когда они сидели за столом, покрытым белоснежной скатертью, мама разливала дымящийся бульон, а в углу на этажерке ровно горели свечи в тяжелых серебряных подсвечниках, весь мир казался таким уютным и привычным и не хотелось думать о том, что происходит там, за окном. -Мы пережили фараона, переживем и это, - заметил Яаков. Но тут не выдержал Шимон. -До чего же вы наивны, израильтяне. И никакой опыт вас ничему не учит. Вас бьют по голове, а вы говорите: ничего, все устроится. Да ведь это диктатура, это второй Сталин. Вы что думаете, в Израиле Сибири нет, так ему лагеря негде будет строить. Найдет место: Все здесь будет: и лагеря, и очереди за продуктами. Да и в России лагеря были не только в Сибири.
Шимон давно стал у них почти что членом семьи, приходил на каждый шабат, а иногда и в середине недели, и все уже привыкли к его желчным прогнозам и язвительным замечаниям в адрес прекраснодушных сабр, не прошедших тюрьмы, не сидевших в отказе и поэтому неспособных осознать исходящую от левых угрозу. При этом Шимон был замечательным рассказчиком, приятным собеседником и вообще очень милым человеком, которого можно было попросить о любом одолжении, но жизнь в Израиле у него не сложилась и не следовало ожидать от него особого оптимизма. В Москве, еще до Горбачева, он шесть или семь лет просидел в отказе, преподавал иврит, вернулся к Торе и с трапа самолета в Лоде, к вящему неудовольствию встречавших его корреспондентов и представителей местного истэблишмента сошел в вязаной кипе, с бородой и цицит, так что для полной картины недоставало только болтающегося сбоку автомата. Впрочем, когда пошла большая алия, пригодилась и кипа, вернее, не сама кипа, а приобретенные еще в России и отшлифованные уже здесь, в Израиле, знания. Шимон не стал искать работу по давно забытой специальности, а вместо этого активно включился в набиравшую в те годы размах кампанию духовной абсорбции. Он разъезжал с лекциями по всей стране, преподавал на мехине в Бар-Илане и на многочисленных курсах по Торе для олим в Иерусалиме, его приглашали выступить то на одном, то на другом семинаре, и впервые в жизни он начал жалеть, что в сутках всего 24 часа. Но с приходом к власти Аводы эта жизнь, суматошная, но уже ставшая привычной, кончилась так же внезапно, как и началась. МАФДАЛ оказалась в оппозиции, проекты, в которых работал Шимон, закрывались один за другим, и вскоре стало ясно, что придется начинать все сначала, как начинали теперь его ученики, только-только окончившие ульпан. Но одно дело, когда ты новый оле, и для тебя не представляет ничего особенного дотащиться с сумками в жару с рынка Махане Йегуда до Таханы Мерказит, чтобы сэкономить на автобусном билете, и совсем другое, когда этот смутный период, к которому прочно пристал химический термин “абсорбция” исчезает где-то за песчаным облаком первых, и потому особенно невыносимо душных хамсинов, когда у тебя уже привычный, устоявшийся минус в банке, израильские привычки и израильские проблемы, - и вернуться в прежнее состояние - все равно, что оказаться вдруг с женой и грудным ребенком в двенадцатиметровой комнате огромной коммунальной квартиры, где при этом еще надо как-то исхитриться соблюдать шабат и кашрут. Дело, конечно, было не только в поисках работы. В конце концов, Шимон блестяще владел ивритом и мог бы попытаться найти работу по специальности. Но он даже не пробовал искать, просто не мог себя заставить. Он привык к своей новой жизни, к постоянным разъездам, привык уверенным шагом входить в полуподвальную комнату очередного клуба в какой-нибудь Кфар-Сабе или Нетании, где наспех собранные олим поглядывали на заезжего фанатика кто с полнейшим равнодушием, а кто с нескрываемым ехидством. Он знал: сейчас он начнет говорить, и в этих глазах что-то оттает, и двое-трое слушателей пересядут поближе и будут смотреть на него с интересом и восторгом, а после лекции - вопросы, вопросы, но ему уже некогда, надо успеть на автобус, и кто-нибудь обязательно попросит телефон: -Может, буду в Иерусалиме, тогда встретимся, поговорим еще, и какая-нибудь женщина заметит: -Вы так не похожи на всех лекторов, которых я слышала раньше... Нет, Шимон уже не мог думать о другой работе. Сначала он ждал перемен, потом махнул на себя рукой и, чтобы избежать постоянных скандалов с женой, проводил вечера у старых знакомых, где за чаем на кухне, совсем как когда-то в Москве, объяснял, что государство катится в пропасть, а раз так, не все ли равно, будет ли у него, Шимона, работа, он не для того приехал в Израиль, чтобы продержаться здесь еще каких-нибудь два года. Но жить на что-то надо было, и Шимон устроился сторожем в школу Ноам, ту самую, где работал Яаков. Там они и познакомились. Шимон к тому времени развелся с женой и с удовольствием проводил шабат в Кирьят Моше, в уютной квартире родителей Яакова, куда, казалось, почти не доходили отголоски сотрясавших Израиль бурь. Инициатором развода была, разумеется, жена, ей надоело выносить вынужденное безделье и бесконечные мрачные пророчества мужа. Сама она была женщиной практичной и энергичной, сдала экзамены, устроилась на работу врачом, а после развода купила квартиру на машканту матери-одиночки и, по слухам, уже собиралась сменить ее на другую, поближе к центру. Мать Яакова сначала решила, что Шимону нужно жениться, пыталась даже его с кем-то познакомить, но потом поняла, что перед ней сломанный человек и оставила его в покое.
Возможно, в чем-то Шимон был прав, но концлагеря в Израиле - это было уже слишком, это звучало неправдоподобно даже в тот вечер, когда весь город как будто замер в напряженном ожидании, и лишь изредка по слабо освещенным улицам скользили блики прожекторов. Может быть, это даже к лучшему, что наступил кризис, теперь на Западе поймут, что представляют из себя левые и не допустят установления диктатуры. Здесь все-таки не Россия, нельзя так однозначно переносить на Израиль советский опыт. Но спорить сейчас с Шимоном Яакову не хотелось, тем более, что Мария сидела тут же, напротив, и наверняка приняла бы сторону Шимона, а Яаков собирался поговорить с ней сегодня после трапезы, когда пойдет провожать ее домой. Жизнь продолжается, несмотря ни на что, они встречаются уже достаточно долго, знают, что любят друг друга, пришло время создавать семью, это будет лучшим ответом опьяненным безраздельной властью ассимиляторам, которые всерьез намерены превратить Израиль в карликовое пляжное левантийское государство, лишенное всякой национальной идентификации. Да, именно так: их дети, дети Яакова и Марии, вырастут евреями, а все эти апостолы мирного процесса останутся за бортом еврейской истории, как остались когда-то евреи-эллинисты, евреи-выкресты, евреи-коммунисты - все евреи, мечтавшие сбросить иго еврейской традиции. Все это он должен был сказать Марие, и поэтому не стоило начинать спор, который вполне мог затянуться на несколько часов. Мария тоже ничего не ответила Шимону, она вообще почти весь вечер молчала, наверное, думала о чем-то своем. На ней была кремовая блузка с ажурным воротником - этой блузки Яаков раньше ни разу не видел, и облегающий черный сарафан, тогда такие были в моде, и в этом сарафане она выглядела такой хрупкой, маленькой и беззащитной, что Яакову вдруг мучительно захотелось положить ей руку на плечо и укрыть ее от всего, что происходило за окнами, и на какую-то долю секунды ему показалось, что это возможно.
Шимон увлеченно беседовал с отцом Яакова, рассказывал что-то о Сталине, но уже не о лагерях, а о чем-то другом. Яаков слушал краем уха, но уловил, что речь шла о сопернике Сталина, молодом, обаятельном и необычайно популярном. Этот молодой политик победил на выборах, но Сталин подстроил его убийство, да еще обвинил в этом убийстве оппозицию. Фамилии убитого Яаков не запомнил, поскольку никогда ее раньше не слышал.
Они вышли из дома втроем - Мария, он сам и Шимон. Родители Марии жили в соседнем квартале, а Шимон снимал подвальчик где-то напротив, так что им было по дороге. Вечер был безветренный, но прохладный, в Негеве таких не бывает, да и что за удовольствие гулять тут между караванами - вдали маячит ограда из колючей проволоки, под ногами пустые консервные банки, и пыль, пыль, пыль... Не успели они перейти улицу, как прямо возле них притормозил джип, оттуда выскочили двое солдат. -Вы что, ребята, - сказал один из них, тот, что был повыше ростом, - забыли про комендантский час. Яаков вспомнил, что и в самом деле за полчаса до шабата ездили джипы и что-то объявляли, он прислушался - комендантский час, нельзя появляться на улице после восьми часов вечера. Но они как-то не обратили на это внимания, привыкли, что комендантский час для арабов, и вдруг, оказывается, для евреев тоже. Первой опомнилась Мария, она улыбнулась солдату, как будто они были давно знакомы, и начала что-то быстро объяснять, не давая никому вставить ни слова. Она живет совсем недалеко, они думали, что комендантский час не распространяется на такие маленькие расстояния, как же теперь вернуться домой, мама будет волноваться, а ведь позвонить она не может, шабат, и вообще еще только половина девятого, они опоздали всего на каких-нибудь двадцать минут, неужели из-за этого человек не может попасть в собственную квартиру. Была уже половина десятого, но похоже, что солдат не уловил и половины обрушившегося на него потока слов. Он смотрел на Марию во все глаза, а она стояла, такая тоненькая в своем черном сарафанчике, ни дать ни взять девочка из ульпаны, и эта улыбка, чуть застенчивая, чуть капризная... Было ясно, что солдат ей ни в чем не откажет. -Ладно, - согласился он в конце концов, - проходите, только смотрите, чтобы вас не застукал патруль. Это Израиль все-таки, не Аргентина.
И тут вмешался Шимон: -Разумеется, не Аргентина. В Аргентине коммунистов сажали в тюрьмы, а не в министерские кресла. А здесь Россия, Россия сталинских времен.
Второй солдат, до этого молчавший, неожиданно обернулся и буркнул со злостью: -У вас, русских, всюду Россия. Оставь их, Рами, - попросил высокий, - дай людям добраться домой. -Шабат шалом, - сказал Яаков и незаметно потянул Шимона за рукав.
- А ты знаешь, ведь Шимон прав, - заметила Мария, когда они остались одни. Скамеек возле ее дома не было, и они устроились прямо на ступеньках. Улица уже совершенно опустела. Комендантский час.
- Теперь они нас всех уничтожат, - продолжала Мария.
- Кто – «они»? - машинально спросил Яаков, хотя прекрасно знал ответ, и ответ последовал мгновенно: -Как это - кто. Левые.
- Послушай, но все-таки есть разница, это Израиль и они тоже евреи, - Яаков не закончил фразы, потому что Мария вдруг резко отстранилась, выпрямилась и смотрела сейчас прямо ему в лицо. Даже в темноте он различил блестевшие в ее глазах слезы. -Как ты можешь... как ты можешь так говорить. Как ты смеешь их защищать. Ты же знаешь, что они убили Йони.
Яаков проглотил подступивший к горлу ком. Он не знал, что сказать. За все время, что они были знакомы, Мария в первый раз заговорила о своем брате.
Йони, самый старший в семье, после свадьбы поселился с женой в Кфар-Даром. Несколько лет у них не было детей, и когда жена Йони, наконец, забеременела, родители Марии, с нетерпением ожидавшие первого внука, вздохнули с облегчением. Но Йони так и не довелось увидеть своего ребенка. Арабы обстреляли его машину буквально у въезда в Кфар Даром, ему не хватило каких-нибудь ста метров, чтобы доехать до ворот. Это потом уже жители Кфар-Даром и Гуш-Катифа начали ездить колоннами в сопровождении джипов и надевать в дорогу бронежилеты, да бронежилет и не помог бы Йони, он был ранен в голову. Рабин, как всегда, объявил, что не позволит боевикам ХАМАСа диктовать ход мирных переговоров, жизнь продолжалась по-прежнему, через несколько дней обстреляли очередную машину, на этот раз где-то в Шомроне. Через два месяца родился ребенок, девочка. Вдова Йони, несмотря на уговоры родных, осталась жить в Кфар-Даром и время от времени приезжала в Иерусалим на шабат. Когда Мария заявила родителям о своем решении жить на поселении, они сказали: -Только не в районе Газы, и она не настаивала. С братом Мария была очень близка, но никогда о нем не говорила, только как-то раз, когда они гуляли по городу, она повела Яакова в магазин игрушек на Яффо и после долгих колебаний остановилась на Барби в модном шелковом платье с оборочками. У Барби были широко раскрытые голубые глаза, из-под соломенной шляпки выбивались пышные золотистые волосы. -Завернуть, как подарок? - спросила продавщица, и Мария кивнула, а затем пояснила, обернувшись к Яакову: -Жена Йони приезжает на шабат.
Они вышли из магазина, и Мария долго молчала, а Яаков перебирал мысленно фразу за фразой, но так ничего и не сказал, только отметил про себя, что она сказала «жена», а не «вдова».
Теперь он снова не знал, что сказать, и, взяв ее руку в свои, осторожно поглаживал, ощущая кончиками пальцев тонкий ободок серебряного кольца. Мария даже не шевельнулась, она все так же смотрела ему в глаза и, когда снова заговорила, ее голос показался ему совершенно спокойным и каким-то бесцветным.
- Я видела его машину, - ее рука по-прежнему безжизненно лежала в его ладонях, и впечатление было такое, что голос доносится издалека. - Я видела его машину. Не сразу, а на следующий день, когда были похороны. Там спереди все было залито кровью. Я как будто видела, как она стекает со спинки сидения, каплями, каплями, вниз и наружу, и на стенке тоже брызги, и всюду бурые подтеки, даже на асфальте... Ты знаешь, я даже не заметила отверстий от пуль, хотя они, конечно, были, их не могло не быть, и расписки от этих... ну, хамасовцев, тоже не было, видимо, полиция забыла положить. Но мне не нужны визитные карточки убийц, я их знаю, и ты их знаешь. Йоси Харид - вот кто убийца, и Деди Цукер, и Ран Коэн, и кто у них там еще есть в этой их МЕРЕЦ, в Шалом Ахшав... Все, все, у всех руки в крови, а ты говоришь - евреи... Убийцы, они убийцы. Они с самого начала заявляли, что собираются нас уничтожить, и теперь уничтожат всех - вот увидишь. А ты говоришь - евреи, они тоже евреи...
Ее голос прервался, она вырвала руку и закрыла обеими руками лицо, так что он с трудом мог разобрать ее слова.
- Евреи... какие они евреи. Это Йони - он был еврей... Ты не знаешь... не знаешь, какой у меня был брат...
Яаков придвинулся ближе и обнял ее, в первый раз за эти полтора года, ее всхлипывания становились все реже и реже, проезжавший по улице джип направил было на них луч прожектора, но не остановился и поехал дальше.
За стеной снова послышались тяжелые шаги охранников. Очередной обход. Значит, спать ему осталось меньше трех часов. Часов заключенным не полагалось, их отбирали сразу во время ареста, приходилось ориентироваться по радиопередачам, доносившимся время от времени из репродуктора, установленного недалеко от столовой. Ночью радио не было, но Яаков знал, что охрана совершает очередной обход, начиная с двух часов ночи. Возможно, администрация была права, зачем нужны часы, если ты все равно не можешь распоряжаться своим временем, но Яаков не мог к этому привыкнуть и даже теперь, по прошествии пяти лет, часов ему очень не хватало. Он попытался было добиться разрешения повесить в караване настенные часы для улучшения интерьера, но получил ответ, что у них на стенах и так хватает наглядных пособий. Действительно, в караване у религиозных, кроме неизменного и обязательного для всех портрета президента, висели еще портреты двух главных раввинов - ашкеназского и сефардского, а также настенный календарь, где жирным шрифтом были выделены праздники. В календаре, правда, новая власть произвела некоторые изменения, так, к примеру, Пурим не фигурировал вообще - его запретили отмечать, как праздник «воинствующих националистов и экстремистов», зато появились новые праздники – «День Мира - годовщина подписания заключенного в Осло соглашения" и «День Демократизации - так именовался тот день, когда Йоси Харид захватил власть". В Пурим их выводили на работу, как в будние дни, но накануне они все-таки собирались у себя в караване, чтобы прочитать вместе Мегилат Эстер. Свитка, конечно, не было, да что там свиток - даже текста не было и читать приходилось по памяти. ТАНАХ был изъят из употребления, и министерство просвещения издало «антологию ТАНАХа», где не было книги Иегошуа, книги Шмуэля и Мегилат Эстер, остальные книги вышли в сильно урезанном виде, зато были снабжены предисловием и комментариями Шимона Пелера. Делить власть Харид ни с кем не хотел, но оставил одряхлевшему идеологу мирного процесса лавры миротворца и лауреата всевозможных премий, и отправленный на почетную пенсию Пелер занялся просветительской деятельностью, в частности, выпустил пространные комментарии к ТАНАХу, где доказывал, что идеи социализма, интернационализма, а также концепция нового Ближнего Востока заложены еще в книгах пророков.
Эту антологию в нескольких экземплярах доставил к ним в караван начальник лагеря собственной персоной, и теперь книги в аляповатой глянцевой обложке красовались на железном столике, привинченном к стене, а к полу был привинчен табурет, так что каждый желающий мог присесть тут же, и изучать новые комментарии к Книге Книг под бдительным взглядом главного сефардского раввина, чей портрет висел как раз напротив. Когда этот портрет внесли и прикрепили к стене, Яаков подумал было, что темные очки стали теперь обязательной формой для главного сефардского раввина в дополнение к традиционному одеянию, расшитому серебром. Но оказалось, что на пост главного раввина снова вернулся Овадия Йосеф. Партия ШАС вошла в правительство, Арье Дери сделался одним из приближенных Харида, и должность главного раввина по новому закону стала пожизненной. Кто займет место главного сефардского раввина, было ясно сразу, а вот ашкеназского, такого, чтобы безоговорочно поддержал новое правительство, пришлось искать несколько месяцев. В конце концов остановились на довольно неожиданной кандидатуре. Главным ашкеназским раввином был назначен рав Гирш, тот самый, из Нетурей Карта. Государство с новым названием, отказавшееся от идеологии сионизма и признавшее права арабов на земли Эрец Исраэль, с его точки зрения, ничем не отличалось от подмандатной Палестины, и, как он признавал когда-то англичан, так и теперь признал Харида. Говорили, что за него перед Харидом ходатайствовал Арафат. Жители Меа Шеарим сперва восприняли назначение рава Гирша как его очередную сумасбродную выходку и пообещали облить его серной кислотой, но выполнить свое обещание не сумели, потому что Харид приставил к главному раввину персональных телохранителей. Со временем выяснилось, что Харид, как всегда, сделал правильный выбор. Рав Гирш в дела государства не вмешивался, а занимался исключительно общиной харедим, которые, скрепя сердце, ему подчинились - выхода у них не было. Новая власть не позволяла демонстраций по поводу раскопок или автобусов в шабат, но зато предоставила харедим полную автономию. Национально-религиозные школы были закрыты, а у харедим остались и школы, и семинары, появилась собственная система судопроизводства и даже собственная полиция. Правда, новых участков для строительства им не выделяли, тем более, что на прижатой к морю полоске земли свободного места практически не осталось, и приходилось достраивать новые этажи, так что харедимные кварталы напоминали огромный многоэтажный улей. Хабадники школ и прочих привилегий были лишены, как противники мирного процесса, а многих арестовали по обвинению в ведении религиозной пропаганды. Так попал в Нецарим-2 Менаше. Его взяли прямо на Тахане Мерказит в Тель-Авиве, где он предлагал желающим наложить тфиллин.
Рав Гирш во все эти дела не вмешивался, его ничуть не смущали подобные аресты, зато рав Овадия потребовал, чтобы заключенных, соблюдающих заповеди, поместили отдельно, дали им возможность молиться в миньяне и даже трубить в шофар в Рош-Ха-Шана. Президент сначала не соглашался, но Арье Дери заявил, что тюрьма должна сохранить еврейский характер, в противном случае ШАС выйдет из коалиции. Учитывая масштабы набиравшей размах кампании массовых арестов, требование Дери можно было понять. Правда, коалиция давно превратилась в пустую формальность, но Харид все же принял условия Дери, не потому, конечно, что боялся раскола в правительстве, просто ему нужно было продемонстрировать евреям диаспоры, что его режим пользуется поддержкой религиозных авторитетов.
-Надо же, эти религиозные и тут устроились лучше других, - в первый же день своего пребывания в их караване возмутился Дани. Условия у них и на самом деле были лучше, меньше народу в караване, относительно чисто, а главное - можно не соприкасаться с уголовниками. Но Дани мог бы и помолчать, ему вообще-то не полагалось здесь находиться. Представление о еврейской традиции он имел самое смутное, а религиозных евреев считал средневековыми фанатиками, но следователь, с которым они когда-то вместе учились в университете, посоветовал ему надеть кипу, чтобы не сидеть с уголовниками.
Таких, нерелигиозных, у них в караване было двое. Дани попал к ним недавно, а до этого был еще Зеэв, мальчик из России. Алия практически полностью прекратилась - кто отважится ехать в карликовое государство, которое вот-вот проглотит Великая Сирия. Пресловутое палестинское государство и на самом деле было создано, но просуществовало меньше года. Сирийская авиация атаковала Дженин, Калькилию и Йерихо, Арафат надеялся сперва отсидеться в Газе, но быстро понял, что помощи ни от Египта, ни от Саддама Хуссейна ожидать не приходится и через несколько дней капитулировал. Асад сделал вид, что забыл старые счеты и назначил президента несостоявшегося государства военным губернатором Палестины.
Алии не было, но Харид, по совету Яира Цабана, занимавшего по-прежнему пост министра абсорбции, ввел поправку к Закону о возвращении. В поправке указывалось, что «религиозно-националистические элементы» права на репатриацию не имеют.
В ответ на новый закон движение Бейтар и Лига защиты евреев организовали в Америке и в России летние лагеря для тренировки нелегальных иммигрантов. Так и случилось, что Володя Гольдберг, двадцатилетний студент из Минска, дождливой ноябрьской ночью перешел границу в Рафиахе и в полном снаряжении туриста, с рюкзаком и фотоаппаратом направился в Негев. Ориентироваться по карте его научили неплохо, но расчет оказался неверным. Туристов в Негеве давно не было. Золотая молодежь предпочитала Дальний Восток, те, что попроще, ограничивались дискотекой в соседнем квартале, и странного туриста быстро обнаружил патруль. В полиции сразу разобрались, что документы поддельные, и вместо ульпана непрошеный оле оказался в заключении. Вместо ульпана - это, впрочем, для красного словца, потому что ивритом он владел прекрасно и планировал выдать себя за старожила.
Инструктор в летнем лагере в Минске носил кипу, и многие ребята последовали его примеру. Заповедей почти никто из них не соблюдал, но кипа была символом, знаком национальной идентификации. В результате как-то вечером, когда обитатели каравана номер 54-а только закончили ужин и теперь, устраиваясь на ночь, искали, чем бы заткнуть щели, чтобы не так дуло, дверь широко распахнулась и двое охранников ввели высокого, чуть сутулого парня в очках и с кудрявой черной шевелюрой. Когда дверь за охранниками захлопнулась, новенький огляделся вокруг, уселся на привинченную к полу табуретку и произнес: -Мне, наверное, надо представиться. Гольдберг. Владимир Зеэв. Он говорил на правильном иврите, пожалуй, даже слишком правильном, но акцент угадывался безошибочно.
- Владимир Зеэв, - понимающе улыбнулся Ури, - в честь Жаботинского.
Менаше поднялся с матраца и положил мальчику руку на плечо. -Надо же, уже и олим начали брать. Сколько ты в стране?
-Четыре дня, - последовал ответ, и все они застыли на месте...
В караване Зеэв освоился очень быстро, и вскоре, под руководством Менаше, уже накладывал тфиллин. По субботам вместе с Яаковом они, за неимением лучшего, изучали ТАНАХ по антологии Шимона Пелера, причем Яаков пытался дополнить недостающие куски по памяти, насколько это было возможно. На допросе Зеэв признался, что незаконно перешел границу, через две недели его отвезли на суд в Беэр-Шеву, где он и получил свои десять лет, но особенно по этому поводу не переживал, утешаясь мыслью, что Харид умрет раньше. Об этом Зеэв заявил во всеуслышание, вернувшись из Беэр-Шевы. Был дождливый зимний вечер, и Зеэв, стоя посреди комнаты, пытался стянуть с себя промокшую насквозь куртку цвета хаки. Денег у государства не было, и заключенным выдавали вышедшую из употребления армейскую одежду.
- Может, не стоит так громко, - пытался урезонить его Яаков. Охранники только-только заперли снаружи дверь каравана и с улицы еще доносились их шаги. Но Зеэв в ответ только рукой махнул.
- Что они мне сделают. Добавят еще десятку. Ну, так долго он точно не протянет.
- Это как сказать, - заметил Ури, - диктаторы как раз живут долго. Ким Ир Сен дотянул почти до ста лет.
Сам Ури получил восемь лет, но тоже рассчитывал выйти до окончания срока. Израиль, сказал он как-то Яакову, - слишком маленькая страна, и процессы, которые заняли в России, или, скажем, Китае, десятилетия, здесь протекают гораздо быстрее. Диктатуры Харида хватит лет на пять, не больше. Они как раз были одни в караване, Ури был болен, а Яакова, как новенького, первые три дня на работу не выводили, и он воспользовался случаем и поинтересовался, за что Ури сидит. -Сегодня правильнее спрашивать, за что человек остается на свободе, - усмехнулся Ури, но все-таки объяснил. История получалась почти детективная. Ури опубликовал в каком-то журнале статью о Сталине. Сталина в те времена вспоминали многие, но Ури писал не о лагерях и не о массовых репрессиях, в своей статье он обращался к полузабытой истории начала 30-х годов. Коммунисты уже захватили власть, но внутри самой партии еще проводились выборы, и на очередных выборах генеральным секретарем был избран не Сталин, а молодой и популярный деятель из рабочей семьи, Киров. Сталин объявил выборы недействительными, а вскоре подстроил убийство Кирова, при этом, конечно, считалось, что убили его агенты контрреволюции. С внутрипартийной демократией было покончено, то есть, выборы, разумеется, проводились, но исход их был предрешен заранее.
На допросе следователь положил перед Ури на стол экземпляр журнала со статьей. Статья вышла недавно, но журнал выглядел почему-то изрядно потрепанным.
- Вы автор? - спросил следователь.
Ури только пожал плечами. Отпираться не имело смысла, тем более, что никакого криминала в его статье не было.
- Я, - подтвердил он, - ну и что. Об этом можно прочитать и в учебнике истории.
- Возможно... - неопределенно протянул следователь, который учебников истории явно не читал, но обнаруживать своей неосведомленности не хотел. - Допустим. А это, - и тут он швырнул на стол сложенную вчетверо газету, - это тоже написано в учебниках истории.
Какая именно это была газета, Ури так и не понял. С газетного листа широко улыбался Хаим Армон, а несколько строк внизу кто-то подчеркнул красным карандашом. Ури вгляделся и прочитал, что грузовик, послуживший причиной аварии, вез в Иерусалим стройматериалы для новой палестинской больницы в Восточном Иерусалиме.
- И что с того? - Ури поднял на следователя недоумевающий взгляд.
- Вы действительно не понимаете. - удивился следователь. - Газета вышла в тот же день, что и ваша статья.
- Я действительно не понимаю, - ответил Ури.
Ури уже несколько месяцев почти не читал газет, и это спасло ему жизнь. Следователь принял его за кабинетного ученого и больше ни о чем не допытывался. Только потом, вспоминая отмеченные красным строки, Ури понял, отчего так нервничал следователь. Больница для палестинцев строилась по личной инициативе президента, Хаим Армон дал номинальному главе государства возможность проявить себя в гуманитарной сфере... По всей стране собирали деньги, кампания была широко разрекламирована по радио, и президент непосредственно наблюдал за строительством.
Конечно, на такие темы не стоило откровенничать с малознакомым человеком, но Яакову почему-то все доверяли безоговорочно, иногда его это даже удивляло, ведь он попал сюда случайно, антиправительственной деятельностью никогда не занимался, даже на демонстрации ходил постольку-поскольку и часто задумывался о том, как сложилась бы его судьба, не окажись в его классе сын Лернера.
Эфраим Лернер, худенький темноволосый мальчик, пожалуй, слишком маленький для своих одиннадцати-двенадцати лет, ничем особенным в классе не выделялся. Учился он неплохо, хотя и не был среди лучших, вел себя примерно, но постоянно находился в классе в центре внимания, потому что был сыном Баруха Лернера, того самого. Яаков вообще-то считал, что от каховцев лучше держаться подальше. Они, возможно, были во многом правы, но раздражала их нетерпимость и эта вечная манера поднимать столько шума. Но дети есть дети, их как раз привлекают шум и громкие слова, и присутствие в их классе сына руководителя движения Ках возбуждало у них вполне понятный интерес. Но потом, в доме Эфраима, Яаков встретил лишь нескольких из них, остальных наверняка не пустили родители, тогда уже многие боялись, и их тоже можно было понять.
Все началось, как обычно, с Хеврона. Президент принял решение о насильственной эвакуации поселенцев. Программа была рассчитана на месяц, первыми значились по плану Хеврон и Нецарим. Хеврон даже не был объявлен закрытой военной зоной. Харид не боялся демонстраций, с демонстрантами давно перестали церемониться, и было ясно, что только сумасшедший решится отправиться в Бейт-Хадассу, чтобы ему там переломали кости или размозжили дубинкой голову добровольцы из «Молодой Гвардии» - так назывались спецподразделения, сформированные с целью выселения евреев с оккупированных территорий. Впрочем, «добровольцы» - это не совсем правильно сказано, потому что, хотя записывали в эти отряды на добровольных началах, члены отрядов приравнивались к кадровым военным с десятилетним стажем, и получали еще специальную надбавку за каждую операцию. Принимали в молодогвардейцы членов Аводы и Мерец не старше 30 лет. Обязательным условием было отсутствие религиозных родственников. Инициатором создания «Молодой Гвардии» выступила Шуламит Адмони, которая в то время еще занимала свой пост министра культуры и чего-то там еще, и в день, назначенный для проведения первой акции новых отрядов, ее сверкающая черная машина возглавляла колонну джипов и полицейских микроавтобусов, движущуюся по шоссе Иерусалим-Хеврон. Правда, злые языки утверждали, что сама госпожа Адмони не смогла бы вступить в «Молодую Гвардию» - туда, кстати, принимали и женщин - потому что ее собственный сын вернулся к Торе и учился в какой-то ешиве в Бней-Браке, но кто обращает внимание на такие мелочи. Во всяком случае, нельзя не признать, что в своем строгом пальто защитного цвета и берете, похожем на береты десантников, министр культуры смотрелась совсем неплохо для своих шестидесяти с лишним лет, тем более, что это было одно из ее последних публичных выступлений.
Колонна достигла Хеврона около 12 часов дня. Был ноябрь, но день выдался солнечный, и сотни арабов толпились на крышах в предвкушении увлекательного зрелища. Демонстрантов, как и следовало ожидать, никаких не было, и спецподразделения, в сопровождении целой армии журналистов, уже подошли к Бейт- Хадассе, где собрались все евреи Хеврона, но тут раздались выстрелы в воздух. У самых ворот Бейт-Хадассы, на каменных ступеньках, ведущих в боковое здание, Бейт-Хасон, стояли пятнадцать-двадцать мальчиков из каховской ешивы, некоторые из них сжимали в руках неизвестно как уцелевшие после многочисленных обысков автоматы узи. Один из мальчиков, высокий, в черной вязаной кипе, с пробивающейся каштановой бородкой - его еще потом показывали по телевизору - кричал в мегафон, что они пришли защищать хевронскую общину, но еврейской крови проливать не хотят и поэтому стреляют в воздух в знак предупреждения. Бедные мальчики, они даже не успели еще раз вскинуть свои узи, на них тут же навалились десятки прошедших спецподготовку мускулистых парней, и через несколько минут все было кончено. Поселенцев погрузили в тендеры и отправили обновлять лагерь Нецарим-2, названный так чуть позже, когда в доставленные из Димоны караваны привезли жителей Нецарим, а »террористов», то есть этих мальчиков из Каха, поместили в военную тюрьму.
В армии никто из мальчиков не служил - их не брали, как неблагонадежных, - но судил их военный суд и всем, даже несовершеннолетним, был вынесен смертный приговор. Заодно с ними были осуждены и несколько руководителей Каха, в том числе и Барух Лернер, которые, хотя непосредственного участия в этой безумной попытке противостоять спецотрядам левых и не принимали, тем не менее, как было объявлено, несли за нее ответственность. Барух Лернер, если бы даже и захотел, присутствовать в Бейт- Хадассе не мог, ему запрещено было появляться в Хевроне, но какое это имело значение, все понимали, что приговоры были заготовлены еще до начала суда.
Рав Лау - он тогда еще был главным раввином - попытался было заикнуться, что нельзя казнить евреев, но его быстро поставили на место, хотя все же позволили навестить осужденных накануне расстрела.
Все транслировалось по телевидению, и в тот вечер они сидели в подвальчике у Шимона, Яаков на табуретке, а Мария - на продавленном диване, заваленном газетами. Газеты она отодвинула в сторону, чтобы освободить себе место, и время от времени газетные листы, шурша, соскальзывали на пол. Яаков отчетливо слышал, как они шуршат, потому что в комнате все молчали. Шимон, стоя у открытого окна, курил одну сигарету за другой, стряхивая пепел в стакан с остатками чая. Ровно в восемь он включил телевизор.
Яаков до последней минуты надеялся, что этого не произойдет, что смертную казнь заменят пожизненным заключением, но на экране уже маячил дворик в Миграш Ха-Русим, и видно было, как выводят осужденных, одного за другим, со скованными руками и в порванных рубашках - похоже, они были в той же одежде, что и во время ареста. Смертники запели хатикву, на этом трансляция прервалась, дальше показывали какую-то женскую делегацию из Восточной Европы, и Шимон резко выдернул вилку из розетки. Мария все так же сидела на диване, сцепив руки, и молчала. Яаков поднялся с места и зажег свет.
- Как они могли на такое пойти, - проговорил он, - в самом центре Иерусалима, и с прямой трансляцией...
- Они уже ничего не боятся, - ответил Шимон, и Яаков подумал, что вот сейчас он скажет: -Помнишь, ведь я предупреждал. Но Шимон ничего не сказал.
На следующий день, стоя перед облупившейся дверью квартиры в респектабельном квартале Байт-Ваган, где, как ни странно, жила семья Лернера, Яаков мучительно раздумывал, что же он скажет мальчику, в 12 лет оставшемуся без отца, но так и не нашел нужных слов. Звонок не работал, и Яаков собрался было постучать, но в это время молодая женщина в джинсовом берете появилась на лестничной площадке и толкнула дверь, дверь оказалась открытой, и Яаков вошел в квартиру вслед за женщиной. В салоне царил полный разгром, вся мебель была сдвинута в угол, на полу валялись бумаги и старые газеты. Следы обыска, догадался Яаков, и, оглянувшись на дверь, понял, почему она не закрывалась - замок был выломан.
Он простоял в растерянности несколько минут, не зная, что делать дальше, но тут кто-то потянул его за штанину. Яаков обернулся. Перед ним стояла девочка лет трех-четырех, и было достаточно одного взгляда, чтобы понять, чья это дочка. Волнистые русые волосы, широко расставленные серые глаза, длинные загнутые кверху ресницы - короче, это была уменьшенная копия Баруха Лернера, не хватало только очков и бороды. В руках девочка держала Барби, как две капли воды похожую на ту, что Мария когда-то покупала в подарок племяннице, только эта Барби была одета в пышное, со шлейфом, платье невесты. Платье было измято и испачкано, верхняя юбка порвалась и свисала клочьями.
- Почини мне, - сказала девочка, протягивая Яакову куклу. Он присел на корточки и увидел, что у куклы была отломана рука, и пустой кисейный рукав болтался, как у инвалида.
- На, - девочка подала ему отломанную руку и уселась рядом, на полу, - почини мне, а то мама не может.
Яакову представилось, как полицейский, расшвыривая вещи во все стороны, наступает тяжелым ботинком на куклу в белоснежном платье. А может, это была просто игра воображения. Спрашивать он не стал. Пока Яаков возился с куклой, девочка куда-то убежала. Так он и вошел в комнату, где сидела вдова, держа в руках куклу в свадебном наряде.
Вдова Баруха, молодая еще женщина с изможденным лицом, сидела в глубине комнаты на диванной подушке. Две девочки, лет семи-восьми, притихшие и серьезные, сидели рядом. Вокруг толпились люди, Яаков никого здесь не знал.
- Я учитель Эфраима, - он подошел поближе, и вдова подняла на него глаза.
- Спасибо, что пришли, - сказала она, - теперь многие боятся.
Уже знакомая Яакову девочка, хозяйка Барби, вбежала в комнату и потянула мать за юбку.
- Вставай, мама, ну, вставай, пойдем.
Пожилая женщина в парике, наверное, родственница, отвела девочку в сторону.
- Ты же видишь, Хадасса, мама занята.
Яаков отдал девочке куклу и вышел в другую комнату, где сидели мужчины.
Эфраим не плакал, он выглядел спокойным и каким-то отрешенным. За эти дни он как будто повзрослел на несколько лет, Яакову даже показалось, что мальчик стал выше ростом. Несколько одноклассников Эфраима тоже были тут и, увидев Яакова, подвинулись, чтобы освободить место учителю. Яаков опустился на пол рядом с Эфраимом и вспомнил, что так и не решил, что ему сказать, но Эфраим заговорил первым.
- Мой папа был герой.
- Да, конечно, - подтвердил Яаков с облегчением, - герой Израиля. Настанет время, и это признают все. И ты дождешься этого времени, у тебя вся жизнь впереди.
Некоторое время они молчали, потом снова заговорил Эфраим.
- Я все видел вчера, - сказал он, - но они ведь показывали не до конца. Я уверен, что у папы было еще несколько минут. Яаков опустил глаза и почувствовал, как гнетущее молчание нависает в комнате.
- Он, конечно, успел прочитать «Шма», - Эфраим говорил ровным голосом, и Яакову показалось, что они поменялись ролями и сейчас он был учеником, а этот мальчик, состарившийся за одну ночь, - учителем.
Эфраим вернулся в школу за несколько дней до Хануки. Войдя в класс, Яаков заметил, что он снова сидит на прежнем месте у окна и подумал, что надо подойти к нему, но уже пора было начинать урок.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам , либо войти на сайт под своим именем.
На момент добавления Софья Рон"Пережить фараона" все ссылки были рабочие.

Добавление комментария

Ваше имя:*
E-Mail:*
Текст:
Введите два слова, показанных на изображении:


Free counters!


  • Copyright © 2008. Кахане жив, Кахане прав!
    Я желаю арабам мира и процветания — вне Израиля.
    У них есть 22 страны, у меня — только одна, и я не собираюсь её уступить!


КНИГИ, ДАРУЮЩИЕ ЖИЗНЬ

Для перехода к просмотру книг - кликните на изображении

Tорат Моше

Для перехода к просмотру книг - кликните на изображении

Для перехода к просмотру книг - кликните на изображении

Партнёры
Внимание!

Все материалы используемые на данном сайте предоставляются только в целях ознакомления и не используются в коммерческих целях. Перепечатка и копирование с целью получения коммерческой выгоды запрещены!

KAX
ВСЕОБЪЕМЛЮЩИЕ ЗНАНИЯ
вместо
МРАКОБЕСИЯ и НЕВЕЖЕСТВА!
Уроки Пятикнижия
ТОРА: ОТ ЯВНОГО К ТАЙНОМУ
Зов Сиона

Помощь проекту

Уважаемые посетители!
Ввиду того, что наш проект является некомерческим и не использует навязчивую рекламу, мы нуждаемся в Вашей помощи.
Если у Вас есть возможность хоть как-то помочь нашему проекту, мы были бы Вам признательны. Средства нужны для оплаты сервера и доменных адресов.
Наши счета
:

Z129923397412
Где оплатить
(по всему миру)

Опрос

Правомочна ли постановка вопроса: " Территории в обмен на мир"?



Календарь

«    Август 2020    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31 

Статистика